На главную страницу сайта    Статьи

    К началу книги    Ванджина и икона  1  2  3  4  5  6  7

4

Особое место в истории изобразительного искусства аборигенов занимает творчество Альберта Наматжира (1902-1959) и его многочисленных учеников. Абориген из племени аранда, Наматжира обучался приемам европейской живописи, и его пейзажи Центральной Австралии, где он родился и где прошла большая часть его жизни, напоминают пейзажи европейских художников. Но это лишь на первый взгляд – в этих пейзажах есть своя тайна, как она есть в произведениях традиционной живописи аборигенов. В действительности, как это признано теперь, многие акварели Наматжира представляют собою зашифрованные изображения священных для него мест, связанных с деяниями его предков – героев Времени сновидений. Объекты его живописи выбраны им не потому, что они красивы, – или, точнее, не только поэтому, – но прежде всего потому, что они мистически связаны с ним, с его духовной сущностью. Земля эта красива, но она красива потому, что это земля его предков. То, что представляется нам пейзажем, выполненным в традициях европейской живописи и преследующим чисто эстетические цели, по содержанию и значению своему примыкает к произведениям традиционного искусства его соплеменников.

"Мы знаем два типа рисунков – рисунки на земле и пейзажи, – говорит внучка Альберта, Джиллиан Наматжира. – Те и другие основаны на одних и тех же рассказах о Времени сновидений... Земля и Время сновидений – вот что вдохновляет нас, когда мы рисуем".[1] Здесь речь идет о традиционных рисунках на земле и о пейзажах в стиле и технике европейской живописи, которые продолжают рисовать потомки и ученики Альберта Наматжира. И вот, оказывается, за теми и другими скрываются одни и те же творческие импульсы и мотивы, лишь выраженные по-разному. "Эти скалы даны нам, чтобы поклоняться им", – говорит другой художник.[2] И в самом деле, в пейзажах "Дриминг танцующих женщин", в картине "Дриминг гусеницы"[3] и многих других, принадлежащих представителям этой школы, есть некий таинственный подтекст. Если это реализм, то это мистический реализм. Эта живопись насыщена чувством священного так же и в той же степени, как пейзаж – природный или архитектурный – в иконописи. Ведь и иконописный пейзаж – не нейтральный фон: он равноправный участник мистической драмы, о которой рассказывает икона.

 

5

 

Признание религиозной основы традиционного искусства аборигенов – главное условие его понимания. Искусство это, в своих истоках и основных формах, религиозно и эзотерично. Это не означает, конечно, что этим исчерпывается все его содержание. Оно имело и другие функции – коммуникативную, информационно-образовательную, эстетическую. Один из ведущих аспектов этого искусства – философско-познавательный. Но все эти функции и аспекты традиционного искусства аборигенов органически переплетены между собой, и религия играла и продолжает играть в этом комплексе доминирующую роль. В этом выражается синкретизм духовной культуры охотников и собирателей как одна из важнейших ее особенностей. Это – тот первичный синкретизм, характерный для культуры архаических обществ, который не следует смешивать с поздним, вторичным синкретизмом развитых и давно обособившихся форм культуры.[4]

Философское, символическое, метафорическое содержание живописи аборигенов – все это, наряду с религиозным ее содержанием, сближает ее с иконописью. Об искусстве аборигенов как выражении их философии писал еще А.П.Элькин,[5] и эта мысль потом не раз высказывалась другими авторами. Одна из главных тем традиционного искусства аборигенов – цикл рождения, жизни и смерти. Таков, например, сюжет об утренней звезде, символически изображающий переход души из одного состояния существования в другое, в ее финальной устремленности к стране мертвых.[6] Широко распространена в мифах и искусстве аборигенов тема проглатывания и последующего извержения, например инициируемых, как метафора перехода от одного метафизического состояния к другому, как решение проблемы трансформации, или преображения. Таков миф о сестрах Вагилаг, воспроизводимый в обрядах и в изобразительном искусстве Арнемленда.[7] Сестры и их дети были проглочены, а затем изрыгнуты Великим змеем, и миф выступает метафорой перехода из одного уровня существования в другой, духовного преображения. Таков внутренний смысл распространенной на севере Австралии формы погребения, состоящей из двух разновременных стадий. Погребение понимается как преображение тела, как освобождение души и ее уход в страну смерти.[8] Тема эта на ином уровне, иными средствами раскрывается и в иконописи, например в сюжете Успения Богоматери.

Тема смерти и воскресения героя занимает значительное место в мифах и искусстве аборигенов. Таков Лаиндьюнг, один из культурных героев Арнемленда, учредитель законов, обычаев, священных обрядов. Завистливые люди убили его, но он воскрес в ином образе. На одной из картин на коре, в нижней ее части, мы видим его убитым – враги пронзили его копьями; в верхней части картины он появляется из водоема преображенным, со священными эмблемами на теле.[9] Миф и запечатлевшая его картина замечательны в нескольких отношениях. Прежде всего, это – метафизическое преображение героя, последовавшее за его убийством коварными врагами; наглядным выражением этого внутреннего, духовного преображения являются священные знаки на его теле. Не напоминают ли эти знаки стигмы на теле воскресшего Христа? Интересна и тема воды как стихии, связанной с воскресением для новой жизни в ином, духовно преображенном качестве. Эти темы воспроизводят христианскую парадигму и свидетельствуют о существовании некоего универсального сюжета-архетипа. Наконец, следует обратить внимание на сочетание в одной картине двух разновременных эпизодов – прием, знакомый и иконописи. Впрочем, в метафизическом смысле смерть и воскресение лишь два аспекта одного события.

В Музее Виктории хранится деревянная доска, изготовленная художником-аборигеном и поставленная над могилой его соплеменника, умершего в 1865 году. В верхней части доски вырезаны люди с копьями, в средней части – эму, кенгуру и другие животные, в нижней части – три ряда антропоморфных фигур. Средняя и нижняя части доски сплошь покрыты узором в виде лабиринта, в который и вписаны животные и антропоморфные существа. Р.Броу Смит дает следующее толкование, основанное на сведениях, полученных от аборигенов, которые, по его словам, уже не помнили точного значения изображений: в верхней части доски изображены друзья покойного, исследующие причину его смерти, животные в средней части указывают на то, что он умер не от голода (?), а внизу изображены духи, которые и были виновниками его смерти.[10] Это толкование обходит молчанием изображение лабиринта, а оно-то и является ключом к расшифровке смысла всей композиции. Образ лабиринта как один из древнейших, универсальных архетипов коллективного сознания со времен палеолита является символом мира мертвых, куда уходят и откуда возвращаются, вызванные обрядами и заклинаниями, люди и животные. Визуальный образ лабиринта в этом его значении широко представлен в искусстве аборигенов Австралии. Именно здесь, на юго-востоке континента, откуда происходит погребальная доска, изображения в виде лабиринта вырезались на стволах деревьев, окружающих могилы или запретные для непосвященных места, где совершались обряды инициации. Изображение лабиринта было священным символом, связанным с обрядами инициации и погребальным ритуалом, а обе эти системы обрядов одинаково понимаются традиционным сознанием как преображение, как метафизический переход из одного состояния бытия в другое.[11] Вот почему я думаю, что заполненное изображением лабиринта пространство доски, установленной над могилой, указывает на обитель мертвых, населенную покинувшими наш мир людьми и животными средней и нижней части доски. Верхняя ее часть изображает соплеменников умершего, провожающих его в последний путь. И, наконец, характерно, что два ряда антропоморфных фигур нижней части лишены конечностей: это несовершенные существа – души еще не родившихся или не возродившихся для новой жизни людей, населяющие нижний мир, – образ, известный в мифологии аборигенов.

В русской иконописи изображение лабиринта – явление исключительно редкое. Поэтому-то икона из Музея истории религии в Санкт-Петербурге "Дорога в рай", датируемая XVII веком, представляет особый интерес.[12] Дорога в рай изображена в виде лабиринта. Для православия этот сюжет совершенно не характерен, хотя на Западе символическое изображение лабиринта известно в средневековой церковной архитектуре. Так или иначе, древняя символика лабиринта преобразована иконописцем в духе христианской философии. У каждого входа в лабиринт – название одного из грехов: убийство, клевета, зависть, блуд и т.п. Внизу – ад в образе чудовища с разверстой, всепоглощающей пастью, ожидающего заблудшую человеческую душу. Наверху – Христос на престоле и в сиянии, судящий греховное человечество. Справа – грешник на смертном одре, к которому устремляется дьявол в образе крылатого зверя, чтобы унести его в преисподнюю. Слева – праведник, к которому слетает ангел, чтобы унести его душу в страну блаженных. В центре – человек в райском саду, в котором растет древо познания; возможно, это Адам как олицетворение греховного человечества (надпись над ним: "Како хощу ити ву темь", т.е. во тьму). Смысл всего изображения, понимание дороги в рай как лабиринта, в котором блуждает человеческая душа, – совершенно ясны. И тем не менее, перед нами – древний универсальный образ дороги в обитель мертвых и ее самой в виде лабиринта; образ, связывающий изображение на русской иконе, пронизанное христианским миропониманием, с мифопоэтической символикой традиционного австралийского искусства.

Вернемся к произведениям аборигенов, о которых мы только что говорили. Мы видели, и убедимся в этом еще не раз, что за конкретным визуальным образом очень часто стоят абстрактные концепции, что "космическое обнаруживается в конкретном".[13] Но то же самое можно сказать и об иконописи. Для средневекового человека, как и для аборигена, окружающий мир был великой метафорой, полной символов и скрытых смыслов. Когда нам кажется, что художник-абориген стремится изобразить реальный мир, в действительности он рисует значимый мир, – мир вещей, существ, явлений, исполненных значения. Вселенная для него – бесконечная знаковая система. По мысли Станнера, абориген живет в очеловеченном пространстве, насыщенном значимыми явлениями.[14] Но ведь таким видит мир и иконописец. Так, пейзаж иконописи – не реальный, но значимый, метафизический, он не приближал, а, напротив, "решительно отдалял зрителя от этого мира".[15] И художник-абориген, и иконописец стремятся освободить свои произведения от всего случайного, лишенного значения. В старой русской иконописи "главное" играло доминирующую роль; это же характерно и для традиционной живописи аборигенов.

Искусство аборигенов и русскую иконопись сближает явление, которое можно назвать вневременностью. Иконопись "никогда не изображает момент, но некое бесконечно длящееся состояние".[16] И традиционное искусство аборигенов, и иконопись одинаково стремятся удержать в своих образах не то время, в котором протекают события повседневной жизни, но трансцендентное, священное время, которое никогда не кончается, но существует как бы параллельно реальному времени и актуализуется в обряде или мистерии, воспроизводящих события священной истории. Его-то аборигены и называют Временем сновидений. Для аборигенов их священная история не только прошлое, но и настоящее; участник священной мистерии – реальный герой Времени сновидений, а мистерия – само это время. Герои Времени сновидений рождаются, живут, иногда умирают и в то же время вечно существуют. Они и порождают настоящее, и присутствуют в нем, освящая его, подобно лицам и событиям, изображенным иконописцем. Для верующего они тоже присутствуют в настоящем и освящают его своим таинственным присутствием.

Герои Времени сновидений, – подобно существам, стоящим в центре христианской теологии, – вечно живая реальность. Это отразила традиционная живопись аборигенов, отразил их мистический опыт. Земля, принадлежавшая аборигенам, насыщена святилищами, где происходили события Времени сновидений, где герои его, завершив свой земной путь, обратились в скалы, водоемы и другие явления природы и где живые ощущают их вечное присутствие. Пространственно-локализованный миф о героях Времени сновидений – наиболее распространенный сюжет традиционного искусства. Для аборигена его святилища – та же локализованная священная история, что и для верующего христианина места, где происходили события его священной истории; то же, что, скажем, для католика места, где верующим являлись Богоматерь и святые. Это Лурд и Ченстохов аборигенов.


 

[1] Pmere, Country in Mind, Arrernte Landscape Painters. Alice Springs, 1988, p.6.

[2] Ibid., p.13.

[3] Ibid., pp.7, 11. Ср. картину 'Totemic Gum' в кн.: T.G.Strehlow. Rex Battarbee. Sydney, 1956, pl. 12.

[4] Подробнее об этом: В.Р.Кабо. Синкретизм первобытного искусства. – В кн.: Ранние формы искусства. М., 1972, с.275-299.

[5] A.P.Elkin. The Australian Aborigines, How to Understand Them. Sydney, 1954, p.238.

[6] W.Caruana. Aboriginal Art, p.54.

[7] J.Ryan. Spirit in Land. Bark Paintings from Arnhem Land. Melbourne, 1990, p.20, fig. 8. Полный миф о сестрах Вагилаг нашел здесь концентрированное выражение.

[8] W.Caruana. Aboriginal Art, pp.48, 72-74, fig. 59.

[9] L.A.Allen. Time Before Morning. Art and Myth of the Australian Aborigines. N.Y., 1975, p.64.

[10] R.Brough Smyth. The Aborigines of Victoria. Melbourne, 1878, p.288, fig. 41; Dreamings, p.147, fig. 185; A.Lommel. L'arte dei primitivi dell' Australia e dei Mari del Sud. Firenze, 1987, p.109, fig. 20.12.

[11] Подробнее об этом: В.Р.Кабо. Синкретизм первобытного искусства; он же. Мотив лабиринта в австралийском искусстве и проблема этногенеза австралийцев. – Сборник Музея антропологии и этнографии, т.23. М.-Л., 1966.

[12] Я хотел бы выразить благодарность Татьяне Дмитриевой, приславшей мне фотографию иконы. Толкование иконы всецело принадлежит мне.

[13] J. Ryan. Spirit in Land, p.77.

[14] W.E.H.Stanner. On Aboriginal Religion. Sydney, 1989, (Oceania Monographs, no.11).

[15] П.Муратов. Русская живопись до середины XVII в. – В кн.: И.Грабарь. История русского искусства, т. VI. М., б.г., с.38.

[16] Там же, с.36.

Дальше