На главную страницу сайта   Статьи    К началу очерка   Очерк четвертый

 

Владимир Кабо

Вечное настоящее

III. Тюрьма и общество: архетипы социального поведения (окончание)

 

Быть может, главное, что сближает лагерный мир с первобытным или архаическим обществами – мифологическое сознание. Мифологизация коллективного сознания в большей или меньшей степени присуща любому обществу. В первобытном обществе, однако, мифологическое сознание доминирует, проникает во все сферы жизни, окрашивая собою любую человеческую деятельность; я говорил об этом в первом из этой серии очерков. Факты, приведенные выше, свидетельствуют, что нечто подобное имеет место и в мире воров. Но это же сближает его и с советским обществом, сознание которого было насквозь мифологизировано.

В очерке «Народ и власть» я говорил об архетипе Спасителя, образ которого возникает в общечеловеческом сознании очень рано и затем проходит через всю историю человечества, то затухая и исчезая, то возникая вновь. Огромное место занимал этот образ в сознании советского человека, воплощаясь в личности Сталина. Большое место занимает образ Спасителя и в сознании современного российского общества, которое все еще не освободилось от многих характерных особенностей советского мышления. Сталин в коллективном советском сознании утратил человеческие черты и уподобился некоему всемогущему и всеведающему божеству, спасителю советского народа и всего человечества. Подобный образ возник и в советских лагерях, воплотившись в мифической личности по кличке Полтора Ивана, о котором рассказывает Василий Аксенов в романе «Московская сага» (М., 2004). Полтора Ивана по существу занял в советском лагерном мире место Сталина. В коллективном мифологическом сознании этот персонаж вдохновлял блатных в их борьбе с суками подобно Сталину, который возглавлял коммунистическую партию и весь советский народ в их священной борьбе с врагами народа, или подобно героям и божествам древних мифов, которые возглавляли силы добра и света в их извечной борьбе с силами зла и тьмы.

Много было написано (например В. Шаламовым) о том большом месте, которое занимает в сознании воров и вообще в уголовном тюремном и лагерном мире образ матери. Он имеет несомненные мифологические и религиозные истоки и, как я думаю, косвенно связан с образами Богоматери и ее осужденного на казнь, страдающего сына. Трогательный, озаренный глубоким чувством образ матери, тоскующей вдали от любимого сына-арестанта, чаще всего одинокой, проходит через тюремный фольклор, появляется во множестве песен, которые звучали и продолжают звучать в тюремных камерах и лагерных бараках:

В воскресенье мать-старушка

К воротам тюрьмы пришла,

Своему родному сыну

Передачу принесла...

Или:

...А рано утром из темного подвала

Старушку-мать на кладбище снесли,

А сына с шайкою – да, с шайкою бандитов

За преступление к расстрелу повели.

Или:

...Он песню пел с такою грустью, не жалея,

Как может петь и тосковать душа еврея,

И уважением прониклись арестанты

К еврейской маме и к босяцкому таланту.

Отец героя в этих песнях почти никогда не упоминается, разве изредка мы слышим что-нибудь вроде:

Ты будешь вор, как был и твой папаша, –

Твердила мне, роняя слезы, мать.

Роль отца героя уподобляется роли Бога-отца христианской парадигмы: он передает сыну свое призвание, а мать оплакивает его неизбежную и трагическую участь.

Иерархическая структура воровской корпорации и всего лагерного социума имеет некоторое подобие кастовой структуры. Однако классические касты, – возникшие еще в эпоху поздней первобытности и хорошо известные, например, индийскому обществу, где они сохранились до наших дней, – имеют наследственный характер. Они эндогамны – люди, принадлежащие к одной касте, вступают в брак только между собой – и непроницаемы для представителей других каст. В лагере, в колонии человек все же может подняться по иерархической лестнице или, напротив, его могут «опустить» на социальное дно, совершив особый обряд. Эта социальная мобильность – конечно, относительная – отличает касты лагерного социума от классических каст. Следует признать, однако, что корпорация воров, вследствие ее замкнутости и регламентации всей жизни ее членов вплоть до взаимоотношений с внешним миром, обладает многими признаками классических каст. С ними ее сближают строго регулируемые формы поведения, эксплуатация низших социальных слоев и тщательная охрана собственных привилегий и интересов, корпоративная взаимопомощь, сотрапезничество, особенности одежды и языка, представления о ритуальной «чистоте» или «нечистоте». Члены воровской корпорации, в любой, самой экстремальной обстановке тюрьмы, этапа или лагеря, немедленно признают друг друга и признаются другими заключенными, – часто благодаря системе знаков, о чем говорилось выше, – и одним своим появлением устанавливают в «бесструктурном» социуме жесткую иерархическую структуру, строгое деление на высших и низших, и это тоже сближает тюремно-лагерное общество с кастовым.

Строго говоря, в контексте тюрьмы и лагеря речь должна идти не о кастовой, а о псевдокастовой структуре. В отличие от кастовой, псевдокастовая структура воспроизводится не биологически – в основе ее воспроизводства лежат иные, более сложные механизмы. Воспроизводство псевдокастовой структуры можно наблюдать в армии, в среде подростков, особенно в интернатах, и везде оно имеет как бы спонтанный, стихийный характер. Складывается впечатление, что в основе этого явления во всех случаях находятся некие сходные причины и условия.

Корпоративность, обособленность мира воров, подчеркнутая системой знаков, включая особенности одежды и поведения, обеспеченная жесткими этическими нормами, неумолимыми законами воровского мира, – все это далеко не новые явления, они имеют давнее происхождение.[52] С большим интересом прочитал я, вернувшись из лагеря, и вот эту страницу из воспоминаний моего отца. Он рассказывает здесь о двух жителях Бердянска, которых встретил в 1904 году в бердянской тюрьме. Один из них, игравший в тюрьме роль «Ивана», – блатных, воров в законе тогда называли «Иванами», – «был всегда франтовато одет». Даже «кандалы и кожаные подкандальники на ногах придавали ему какой-то особый шик». Второй прославился на воле «легендарными подвигами», но, попав в тюрьму, «проявил трусость и выдал соучастников преступления. Сидел он отдельно от уголовных, в особой камере, которую называли "сучий куток"». Выходил он на прогулку только «под охраной усиленного состава надзирателей», и из «камер уголовных ему кричали: "Сука! Гад! Легавый!"»[53]

Все это хорошо нам знакомо – и поведение блатного, и деление уголовного мира на две враждующие группы, одну из которых называли, как и в наше время, суками, и отношение к сукам других уголовных, и даже особая камера для сук; в советское время, как мы знаем, сук обычно содержали в особом лагере, но ведь до революции в России концлагерей еще не было.

Сохранилось многое – даже слово «куток». Вот, например, относящийся к советскому времени рассказ о пересыльной камере Бутырской тюрьмы: «В дальнем от двери углу расположился куток”. Голые по пояс урки с синими орлами и крестами татуировок на жирных телах резались в карты».[54] В «кутке», где бы он не находился, в тюрьме или лагере, идет своя, закрытая для посторонних жизнь, и напрашивается сравнение с жизнью группы полнопосвященных мужчин в традиционном архаическом обществе.

Российские криминалисты считают, что воры в законе появились в начале 1930-х годов. В действительности советский криминальный мир лишь воспроизвел старую, еще дореволюционную структуру – деление на «Иванов» и «сук». Уверен, что этой структуре суждена долгая жизнь, и если в меняющихся условиях она исчезает, то со временем возродится снова. Залогом этого является ее давняя история. Она прослеживается уже с первой половины XVIII века, хотя, несомненно, какие-то ее элементы сложились намного раньше. Во всяком случае уже в XVIII в. существовали некоторые категории профессиональных преступников, устойчивые воровские группировки, тайный воровской язык, воровские клички, правила приема в шайку и другие неформальные нормы, сыгравшие такую большую роль позднее. Ярким свидетельством всего этого является, в частности, карьера вора Ивана Осипова по кличке Ванька Каин (1718-1755). Обряд его посвящения в общество воров состоялся в Москве, под сводами Каменного моста, после того как он внес в шайку денежный взнос и был рекомендован другими ворами. В 1741 г. Ванька Каин решает изменить ворам и становится осведомителем сыскного приказа, после чего начинается его двойная жизнь, напоминающая биографии известных полицейских осведомителей-провокаторов более поздних эпох, например Азефа, а затем и некоторых бывших диссидентов советского времени.

В конце XIX века, в тюрьмах и на каторге, сформировалась, по словам А. Гурова, «определенная иерархия» уголовных преступников, включающая несколько крупных категорий, начиная с «Иванов» и кончая «шпанкой», и множество профессиональных групп; тогда же появилось и понятие «масть». Если «шпанка» представляла собою дно уголовного мира, то «Иваны» и подобные им, по словам С. Максимова, распоряжались жизнями осужденных, были их судьями и законодателями. В. Дорошевич называл их даже «аристократами» каторги, ее «правящими классами». Наибольшим авторитетом в уголовном мире пользовались, как и в мое время, специалисты по ограблению сейфов, технические воры, люди высокой квалификации. Другой группой, связанной устойчивыми нормами, способной навязывать свою волю не только заключенным, но и администрации, были профессиональные игроки в азартные игры, имевшие «рабов» из числа каторжан, проигравших собственные жизни. Уже тогда существовала категория заключенных, которые брали на себя преступления других лиц подобно нынешним «громоотводам». В условиях воли воры-рецидивисты объединялись в «малины», – термин, сохранившийся в том же значении до наших дней, – а их главари назывались, как и в наше время, паханами.[55]

Все говорит о том, что к концу XIX в. продолжалась дифференциация уголовного мира, отдельные категории которого были связаны жесткими неформальными нормами, что эти нормы, эти традиции превращались в подобие позднейшего «закона», который, однако, еще не объединял весь уголовный мир страны. Это произошло лишь в советское время, чему способствовали усложнившиеся условия самовыживания этого мира, необходимость противопоставить силе – силу, тоталитарному государству –подобную ему социальную структуру. Если в дореволюционной России «вор в законе» еще отсутствовал, это еще не значит, что не существовала сама эта социальная категория. Она уже складывалась, – и термин «Иваны» отражает этот процесс, – но лишь в советское время она приобрела законченный, признанный всем уголовным миром характер. Теперь так стали называть авторитетного в своей среде вора, имевшего судимости, принятого в сообщество воров на специально собранной сходке, всесторонне проверенного и рекомендованного другими ворами, а прежде всего разделяющего Закон и обязующегося свято соблюдать его.

Я уже говорил о том, что блатной мир и коммунистическая партия имели много общего. И это – не случайное совпадение. То же происходило и происходит и в иных сообществах, которые либо оказываются в угрожаемой ситуации, либо стремятся сохранить себя как замкнутую группу, обеспечить внутреннюю стабильность, удержать власть и корпоративные, сословные привилегии.

Но как объяснить аналогии с первобытным обществом? Обоснованны ли они? И не означают ли эти аналогии, что и коммунистическая партия, в свою очередь, воспроизводила некие древние структуры социального поведения и сознания?

На протяжении последних 40 тысяч лет, с тех пор как сформировался человек современного физического типа, его психофизиологическая природа не менялась, она оставалась на том же уровне, на каком она находилась в эпоху позднего палеолита. Это и является одним из главных условий устойчивости древних архетипов сознания и общественного поведения. Они дремлют в глубинах коллективного сознания, но когда в них ощущается потребность, в благоприятной ситуации, вновь выходят на поверхность.

По мнению Л.Самойлова, «мы созданы для того, чтобы быть первобытными охотниками». Правда, на протяжении многих тысячелетий развития культуры сформировались механизмы, способствующие адаптации человека к новым социокультурным условиям. Однако в ситуации «дефицита культуры» психофизиологическая природа человека освобождается от культурных норм, и он снова превращается в «дикаря».[56]

Это объяснение мне кажется недостаточным, и я хотел бы предложить иное. В основе феномена, о котором идет речь, находятся единые для всего человечества структуры сознания, – единые как в пространстве, так и во времени. Они-то и способствуют воспроизводству в различных группах человечества, в разные эпохи, социальных и духовных явлений, восходящих к глубокой древности и запечатленных в глубинах общечеловеческой памяти. Их я и называю архетипами.

Примеров этому жизнь предлагает немало. Таков мир воров, как на воле, так и в тюрьме и лагере, где присущие ему особенности выступают как бы в концентрированном и обнаженном состоянии. О том, как воспроизводится структура первобытного социума, его сознание и поведение, в группе подростков, поставленных в экстремальные условия, показано в романе У. Голдинга «Повелитель мух». В масонских ложах и других тайных обществах, известных истории, воспроизведены характерные черты тайных, или мужских союзов, широко распространенных среди представителей архаических культур всех континентов.

Разумеется, на индивидуальном облике явлений, порожденных древними архетипами сознания и социального поведения, лежит отпечаток конкретных социально-исторических условий, культурной среды, экологии. Особенности их формирования в каждом отдельном случае обусловлены конкретными обстоятельствами места и времени. Но нечто общее, однотипное их объединяет. Типологическая общность этих, на первый взгляд очень разных явлений, и дает основание говорить об их универсальности. Возрождение древних социальных и культурных структур в формах, обладающих фундаментальным сходством, пересекающих границы исторических эпох и континентов, – вот что позволяет говорить о том, что в основе их заложены некие единые для всего человечества праформы, вот в чем, и только в этом, выражается их универсальность.

При всех различиях социально-культурной адаптации первобытное, позднепалеолитическое общество, как и архаические охотничье-собирательские общества не отличались принципиально от нашего. О первобытном обществе среди широкой публики бытуют упрощенные и зачастую неверные представления. Оно кажется многим диким, примитивным, подавленным страхом перед стихийными силами природы. Все это далеко от истины. Традиционная культура охотников и собирателей по-своему богата и сложна. Их духовный мир, их религия и мифология, их системы социокультурной адаптации к условиям среды поражают многообразием и своеобразной изощренностью. Когда мы говорим о воспроизводстве древних структур в более поздние эпохи, речь идет лишь об однотипных явлениях, о воспроизводстве не всего древнего сооружения, а лишь его каркаса. Из двух явлений, типологически однородных, каждое по-своему индивидуально, оно отражает особенности своей социально-исторической, культурной, экологической среды. Мы имеем дело с неким древним сосудом, наполненным всякий раз иным содержанием.

В отличие от современного лагерного мира и других закрытых социальных структур, традиционное общество охотников и собирателей гармонично, оно стремится жить в согласии с самим собой и природой, его не раздирают противоречия, то загоняемые внутрь, то вырывающиеся наружу. В то же время оно достаточно гибко и пластично. Свойственная ему совокупность социальных статусов еще не превратилась в окостеневшую кастовую систему. Этим объясняются и устойчивость архаических обществ, и способность их адаптироваться к меняющимся на протяжении тысячелетий условиям.

Явления, возникающие при воспроизводстве древних социальных структур, – не просто «пережитки» далекого прошлого. Они выполняют задачи, поставленные современной им действительностью. В тех конкретных условиях, о которых идет речь в этом очерке, они призваны укрепить, консолидировать некий коллектив, придать ему устойчивость, необходимую в борьбе за жизнь и доминирование, сохранить его систему ценностей, организовать его взаимоотношения с внешним миром.

Воспроизводство древних социальных структур в позднейшие эпохи, условия, причины и механизмы этого феномена многообразны и далеко еще не изучены. Каждый отдельный случай требует особого внимания. Во всем этом еще много тайны. То, о чем я пишу, что я пытаюсь здесь аргументировать, в значительной мере гипотетично. Но это – гипотеза, позволяющая понять очень многое и в современной нам жизни, и в истории. Она еще ждет своих исследователей.

Выше я упомянул среди многих других явлений, общих для воровской корпорации и коммунистической партии, монополию на информацию. Она была для тех и других одним из главных средств сохранения власти и привилегий. Анализируя традиционные формы социального поведения у аборигенов Австралии и некоторых других охотников и собирателей, О.Ю. Артемова отмечает, что и им в прошлом было свойственно то же самое явление. Сравнительно узкая часть общества – в подавляющем большинстве случаев старшие мужчины – хранили и удерживали в тайне от других членов общества жизненно важную для него информацию, главным образом религиозно-магического и мифологического характера. Монополизация информации сочеталась с преднамеренной, санкционированной дезинформацией непосвященных, внушением им ложных сведений, искаженных версий мифов и тому подобное. Монополизация сакрального знания и дезинформация непосвященных были одним из важнейших социально-идеологических институтов, способствующих становлению общественного неравенства, формированию иерархических социальных структур.[57] Появляясь впервые в обществах первобытных охотников, это явление затем проходит через всю историю человечества,[58] воплощаясь в самых разных формах, вплоть до центральных органов коммунистической партии, для которых монополизация информации и преднамеренная дезинформация остального населения страны были важнейшими орудиями господства.

К тем же приемам обращается и постсоветская российская власть. Стоя над обществом, контролируя его, она сама недоступна его контролю. Монополия на информацию, преднамеренная дезинформация своего населения – вот что помогает ей удерживать контроль над обществом, а самой оставаться неподконтрольной. Подконтрольность власти обществу – короткое и исчерпывающее определение демократии, без этого любые разговоры о демократии лишены смысла. «Управляемая» или какая-то особенная «русская» демократия, о которой так любят рассуждать в России, – это что-то вроде осетрины «второй свежести»: помните буфетчика из «Мастера и Маргариты»? Это – демократия «второй свежести». А свежесть, – как справедливо замечает другой герой Булгакова, – «бывает только одна – первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая». Как и демократия.

Тюремная субкультура оказывает большое и разностороннее воздействие на постсоветское общество; об этом свидетельствуют новейшие исследования. Под тюремной субкультурой понимается совокупность ценностей и норм, преимущественно неформальных, регулирующих повседневную жизнь находящихся в заключении людей; субкультура противопоставляется мегакультуре как культуре общества в целом. По утверждению Антона Олейника, постсоветская тюрьма – зеркало современного состояния российского общества.[59] С тем же основанием можно сказать, что и общество – зеркало тюрьмы. Олейник показывает, как живет по «понятиям», рожденным в уголовной среде, российский бизнес, как велико влияние ценностей и норм криминальной субкультуры в поведении и словаре политических и государственных деятелей. В повседневном русском языке, – а язык хорошо отражает сознание общества, его культурный уровень, его моральные ценности, – сохранилось до 30 процентов слов и выражений из криминального арго 1930-50-х годов.[60] Любопытно, что слова «блат», «блатной», без которых невозможно ни понять, ни описать советскую и постсоветскую действительность, пришли из мира одесских воров XIX века.[61]

Несколько по-иному оценивает значение современной тюремной субкультуры Екатерина Ефимова.[62] Она пишет, правда, что все, отмеченное печатью официальной власти, заключенными категорически отвергается. Государственная власть в тюрьме не признается. В этом отношении ее наблюдения совпадают с традиционным взглядом на отношения между государственной властью и уголовным миром, прежде всего ворами в законе: первая, как мы знаем, всегда ими отвергалась. Тюремная субкультура – вызов обществу, ведущая ее черта – противопоставление «своих» норм, принятых в тюрьме, «чужим» нормам, господствующим в обществе, – пишет Ефимова. Настораживают, однако, ее утверждения, что власть криминального «авторитета» основана на убеждении, более того, что социальные различия и противоречия в тюрьме нейтрализуются.[63]

Мы ведь помним, – и это подтверждают свидетельства многих людей, прошедших тюрьмы и лагеря и близко наблюдавших уголовную среду, – что власть внутри воровской корпорации была основана не на убеждении, а на «законе», жесткой системе норм и правил, правда, системе неформальной, «записанной» лишь в коллективной памяти людей, добровольно принявших эту систему и обязавшихся свято соблюдать ее. Мы помним, что из этого факта вытекало понятие измены «закону» и что на этом было основано главное, и непримиримое, социальное противостояние внутри уголовного мира – деление его на воров в законе и сук. Мы знаем, наконец, что уголовный мир, в тюрьме и лагере, был насквозь иерархичен и стратифицирован, что он строился на соподчинении социальных страт, или слоев, – имеющих некоторое сходство с позднепервобытной социальной структурой, – и что история Гулага на протяжении нескольких последних десятилетий свидетельствует не о затухании, а об углублении этих тенденций, о продолжающемся расслоении тюремно-лагерного социума, расщеплении его на «своих» и «чужих».

Я был бы готов согласиться с тем, что нормы тюремной субкультуры противопоставлены нормам, господствующим в обществе, если бы этому не противоречили выводы А. Олейника, да и все, что мы знаем о современном российском обществе, – что господствующие в нем нормы все более становятся нормами тюремной камеры, что тюрьма все более «растворяется» в обществе. Что тюрьма и лагерь, с одной стороны, и общество, с другой, – как я и говорил уже в этом очерке, – это два зеркала, обращенные одно к другому, отражающие друг друга. Так было в советское время и стало еще очевиднее и обнаженнее теперь. Вот почему я вынужден согласиться с Алексеем Мокроусовым, автором рецензии на книгу Е. Ефимовой, когда он упрекает ее в том, что «установка на маргинальность» тюремной субкультуры, в частности тюремного фольклора, лишает ее исследование «необходимой перспективы». Мы ведь знаем, например, что «блатная» и лагерная песня перестали быть периферийным явлением уже в 1960-70-е годы. «Тюрьма не маргинальна», – справедливо пишет А. Мокроусов, – она «в каком-то смысле внутри каждого из нас».[64]

Необходимо признать, однако, что «растворение» тюрьмы в обществе, размывание границы между этими двумя мирами привело к каким-то очень важным сдвигам не только в обществе в целом, но и в самом уголовном мире. «В последние годы институт воров в законе претерпел сильные изменения. Статус вора в законе уже не такой влиятельный, как прежде», – пишет И. Петракова. Нынешние воры в законе «уже не придерживаются старых правил воровского мира, легализуют свой бизнес и идут в политику». Они «пытаются проникнуть в легальный бизнес и властные структуры, используя коррумпированных чиновников», – говорит она в другом месте.[65] Их деятельность ориентирована на организацию преступных группировок и исполнение роли третейских судей, пытающихся разрешать конфликты между этими группировками, – конфликты, которые нередко заканчиваются криминальными «разборками» и убийствами. Сегодня воры в законе – это скорее лидеры преступных сообществ или даже авторитетные предприниматели. Сами они кровью рук не пачкают – для этого в их распоряжении имеются бригады исполнителей. Рэкет, финансовые махинации, подкуп должностных лиц – это и многое другое поручается «пехоте».

В прошлом воровской «закон» запрещал вору в законе окружать себя дорогими вещами, копить личные деньги, тем более – жить в особняке, ездить в собственном автомобиле. Часть своей добычи вор отдавал в общак, а на остальное «гулял». Сегодня все это изменилось, невозможное, немыслимое вчера стало возможным, обычным сегодня.[66] И причина этого – в самом обществе. Изменилось коренным образом общество – вот почему меняется и криминальный мир. Он по-прежнему остается зеркалом общества. Воспроизводит ли он все еще древние архетипы социального поведения и сознания – этого мы не знаем. Но я не сомневаюсь, что в изменившихся социально-исторических условиях это произойдет снова, как бывало и в прошлом.


 

[52] Об уголовном мире, тюрьме и каторге дореволюционной России, помимо Достоевского («Записки из Мертвого дома») и Чехова («Остров Сахалин»), писали С.В. Максимов (Сибирь и каторга, т. 1-3, СПб., 1871), Л. Мельшин (П. Якубович) (В мире отверженных, СПб., 1899), Г.Н. Брейтман (Преступный мир. Очерки из быта профессиональных преступников, Казань, 1901), В.М. Дорошевич (Сахалин, М., 1907) и многие другие. На этих материалах основано фундаментальное исследование М.Н. Гернета (История царской тюрьмы, М., 1946-1951).

l53] Р.М. Кабо, Моя бабушка. – Р.М. Кабо. Воспоминания, письма, очерки (http://www.aboriginals.narod.ru)

[54] В.В. Горшков, с. 289.

[55] А.И. Гуров. Профессиональная преступность: прошлое и современность. М., 1990, гл. 2. Профессиональная преступность в дореволюционной России.

[56] Л. Самойлов, с. 103-104.

[57] О.Ю. Артемова. Охотники/собиратели и теория первобытности. М., 2004, с. 160-213.

[58] А зачатки этого явления обнаружены уже у человекообразных обезьян. «Шимпанзе, орангутанги и гориллы довольно часто прибегают к утаиванию информации или распространению ложных сведений. Они делают это, чтобы получить монопольный доступ к пище или иным привлекательным для них вещам, обеспечить собственную безопасность, завоевать расположение особи противоположного пола или сородичей, имеющих более высокий социальный статус, и т.д.» (Я.А. Шер, Л.Б. Вишняцкий, Н.С. Бледнова. Происхождение знакового поведения. М., 2004, с. 23.)

[59] А.Н. Олейник. Тюремная субкультура в России.

[60] Оценка произведена А.Н.Олейником на основе анализа книги Ж. Росси «Справочник по Гулагу» (М., 1991).

[61] Ж. Росси. Справочник по Гулагу, М., 1991, т.1, с. 32.

[62] Е. Ефимова. Современная тюрьма. Быт, традиции и фольклор. М., 2004.

[63] Там же, с. 115 и др.

[64] А. Мокроусов. Тюремный романс. – http://index.org.ru/nevol/2005-2/mokr_n2.htm

[65] И. Петракова. Ворам закон не писан.

[66] Уголовная империя. – http://www.aferizm.ru/criminal/crime_kingdom.htm