На главную страницу сайта   Статьи

Оглавление   К началу главы  Библиография

Хозяйство и общество (окончание)

Наряду с хозяйственной группой и семьей у тасманийцев существовали и другие общественные формы. Все, кто писал о социальной организации тасманийцев, говорили о племенах, но слово это понимали по-разному. В австраловедении термину «племя» придается настолько широкое и нечеткое значение, им называют столь различные социальные образования, от крупных {136/137} лингвистических общностей, говорящих на одном языке, до небольших объединений локальных групп, что иногда возникает желание вообще отказаться от этого понятия. В своих записках Робинсон говорит то о племенах, то о нациях, употребляя оба слова как синонимы. Итак, рассмотрим сначала те общности, которые Робинсон называет племенами или нациями, и попытаемся понять, что они собой представляли.

Племя, по Робинсону, это группа людей, которая называет себя особым наименованием и под этим наименованием известна другим аборигенам. Многие племена, впрочем, имели два наименования; возможно, что одним аборигены называли себя сами, а под другим были известны соседям. Каждое племя было связано с определенной территорией, известной далеко вокруг не только своими границами, но прежде всего «ядром территории». Поэтому говорили о племени Песчаного мыса, племени Порт-Дейви и т. д. Опираясь на данные Робинсона, Пломли нанес на карту Тасмании 46 таких групп [91, 970–976]. Есть основания полагать, что данные эти далеко не полные: названия многих «племен», населявших районы, захваченные колонистами, остались неизвестными. А в этих районах было сосредоточено когда-то довольно значительное коренное население. Поэтому Пломли полагает, что его список включает менее половины всех племен [91, 969], а Р. Джонс считает, что число таких групп должно быть увеличено по крайней мере до 70 [134, 274].

Известно, что на побережье – а о нем мы располагаем наиболее полной информацией – каждая такая общность, которую Робинсон, а вслед за ним Пломли и Джонс называют племенем, занимала участок длиной от 24 до 32 км, и лишь на юго-западе, где источники питания были более ограниченными, эти участки увеличивались примерно вдвое [91, 969].

Уэст отмечал, что топографические познания тасманийцев отличались большой точностью, что каждая гора, долина и река имели свои названия. Аборигены знали, в стране какого племени они находились. Одна женщина сказала Робинсону, что она не знает названия местности, что это – «не ее страна» [91, 526]. Особенности рельефа – реки и холмы – нередко образовывали границы племенных территорий [91, 312]. Для тасманийцев топография была частью социальной структуры. {137/138} Границы социальной общности, ее «ядро», или «сердце», ассоциировались в их представлении с приметами местности.

Во время периодических ежегодных миграций многие племена уходили на расстояние до 150 км и более от «ядра» своей территории и пересекали земли соседних групп. Такие передвижения были возможны только при наличии дружественных, добрососедских отношений между группами; в противном случае вспыхивали кровавые столкновения [91, 854; 262, 176–187; 134, 277].

По данным Робинсона, племена были экзогамны, браки заключались только между людьми из соседних племен. Но вопрос в том, племена ли это были. Исследования других охотничьих народов показывают, что экзогамия характерна для локальных групп, из которых состоит племя, а сами племена преимущественно эндогамны, хотя какой-то процент браков обычно заключается и за пределами племени. Так, в Австралии браки за пределами племени составляют в среднем 15%, а 85% браков заключается, следовательно, внутри племен [249, 169–190]. Примерно такое же соотношение экзогамных и эндогамных браков характерно и для племен у многих других народов. Замечания Робинсона об экзогамии племен как их характерной особенности показывают, что перед нами скорее всего локальные группы, а не племена.

Из скольких же человек состояли группы, которые Робинсон считает племенами? Робинсон называл племенем любую большую группу аборигенов, более или менее стабильную по своему составу. В свою очередь, такая группа состояла из «очагов», или семейных групп, каждая из которых состояла из мужа, жены (или жен), детей и иногда других родственников и располагалась в стойбище вокруг отдельного костра. Робинсон рассказывает, как однажды вечером, накануне нападения на него у р. Артур, аборигены расположились для еды и сна. Люди каждого «племени» собрались семьями вокруг очагов, на известном расстоянии от людей других «племен» [91, 649]. По данным Лабиллардьера, в семьях тасманийцев было по 6–7 человек. Однажды в зарослях он увидел 14 кострищ [140, 127]; аборигенов около них не было, но можно предположить, что группа насчитывала около 90 человек.

Робинсон и другие европейцы не раз встречали на {138/139} западном берегу Тасмании группы долговременных хижин, которые они называют деревнями. Каждая хижина вмещала обычно от 6 до 15 человек, а по некоторым, возможно преувеличенным, сведениям, – до 30 человек (см. выше). В хижинах, следовательно, обитали одна или несколько семей. Исходя из количества хижин в совместном поселении, Робинсон иногда пытался установить численность его обитателей. Так, в одном случае он пишет, что «племя» состояло примерно из 40 человек, так как в поселении было четыре хижины, а, по его наблюдениям, в хижине проживало в среднем 10 человек [91, 168–170]. Вблизи оз. Грейт-Лейк, в Центральной Тасмании, Робинсон видел стойбище, состоявшее из пяти хижин [91, 512]. Хотя Робинсон пишет о хижинах и в этом случае, речь идет, вероятно, о менее вместительных, чем на западе, жилищах. Ветровые заслоны, характерные для Восточной Тасмании, по словам Уэста, тоже образовывали «деревни», в которых бывало от 17 до 40 шалашей. «В первом случае в племени могло быть около 70 человек, так как под одним заслоном укрывалось от четырех до пяти человек», – пишет Уэст [152, 109]. Исходя из этого расчета, во втором случае в группе могло быть около 160 человек.

На одном из участков западного побережья Робинсон обнаружил ямы от 3 до 6 м шириной и от 1 до 1,5 м глубиной рядом с огромными грудами раковин, которыми можно было, по его словам, «наполнить большой корабль». Это были следы долговременного поселения. А за полгода до этого Робинсон недалеко отсюда видел жилища аборигенов в углублениях, вырытых на склоне песчаного холма, и на рисунке в его дневнике изображены пять хижин [91, 790, 858]. Точно такие же углубления на поверхности раковинных куч на западном побережье были обнаружены позднее археологами. «Практически каждая большая раковинная куча, что приходилось мне видеть на северо-западном побережье между Маунт-Камерон-Уэст и р. Артур, имела одинаковые, хорошо очерченные, круглые в плане углубления па поверхности, – пишет Р. Джонс. – Я думаю, что эти углубления предназначались для хижин или по крайней мере для укрытий от ветра» [134, 278]. В двух местах Джонс насчитал по пять углублений, в третьем – семь. Это также были следы долговременных стоянок каких-то групп, по терминологии Робинсона – племен, каждое {139/140} из которых насчитывало, вероятно, от 30 до 50 человек. Все они располагались на берегах лагун, изобилующих рыбой и моллюсками, или вблизи тюленьих лежбищ. Огромные размеры раковинных куч и стратиграфия ясно указывают на то, что люди обитали здесь длительное время, что поколения сменялись поколениями.

Таким образом, те общности, которые Робинсон и некоторые другие авторы (например, Уэст) называют «племенами», согласно имеющимся у нас отрывочным сведениям, насчитывали от 30 до 160 человек и включали примерно от 5 до 26 семей, если исходить из того, что тасманийская семья состояла в среднем из шести человек. Есть ли у нас основания называть такие группы, вслед за Робинсоном, племенами?

Думается, что в большинстве случаев это были те же хозяйственные группы или объединения по совместному добыванию пищи, о которых говорилось выше и которые испытывали значительные колебания своей численности в зависимости от различных причин. В разных географических ареалах острова численность групп определялась закономерностями, характерными для этих ареалов.

Итак, те группы, которые Робинсон называет племенами, по-видимому, были в большинстве случаев хозяйственными группами, а такие их признаки, как связь с определенной территорией, с топографическими ее приметами, название и самоназвание, экзогамия, относительно стабильный состав, следует относить к локальным группам, которые, как и в Австралии, временами распадались на хозяйственные группы. Напомним, что австралийские хозяйственные группы послужили для нас моделью, способствующей более углубленному пониманию тасманийского материала. Такой же моделью может стать и австралийская локальная группа. Вот почему, прежде чем продолжить «поиски» тасманийского племени, скажем несколько слов о локальной группе.

Локальную группу и хозяйственную группу легко отождествить, потому что и та, и другая состоят из нескольких семей и иногда полностью совпадают по своему составу. Однако их следует различать. Локальная группа – а племя состоит из нескольких локальных групп – величина более или менее постоянная, стабильная. Она занимается охотой и собирательством на территории племени и в зависимости от местных природных {140/141} условий, времени года, наличия продовольственных ресурсов и других факторов, о которых говорилось выше, то кочует в полном составе, то распадается на более мелкие группы, временами – вплоть до отдельных семей. Вот эти-то коллективы, добывающие пищу на территории своей локальной группы, численность и состав которых периодически меняются, мы и называем хозяйственными группами. Хозяйственные группы – это локальная группа в действии, в динамике. В зависимости от времени года и других причин хозяйственная группа выступает то как локальная группа в полном ее составе – и в это время между хозяйственной и локальной группами никакой разницы нет, – то как часть локальной группы, и в такие периоды локальная группа представлена несколькими хозяйственными группами. Так продолжается до того времени, пока локальная группа не распадается на отдельные семьи, но затем, когда это становится возможным, снова собирается в полном составе. Потому-то мы и говорим, что связь с определенной территорией, а точнее, собственность на территорию, на которой группа ведет свое хозяйство, название и самоназвание, экзогамия – это все признаки не временных хозяйственных, а локальных групп, общностей более стабильных по составу и численности. У тасманийцев, как и у всех других охотников и собирателей, локальная группа или община – основная экономическая ячейка общества, главный его производственный коллектив. Земля находится в коллективной собственности локальной группы в полном ее составе.

Локальными группами и являются племена, которые нанес на карту Тасмании, используя данные Робинсона, Пломли [91, 971] и которых, по мнению Джонса, было не менее семидесяти.

Робинсон и другие авторы прошлого века не различали племя и локальную группу – современная им наука еще не выделила последнего понятия, – поэтому очень вероятно, что некоторые признаки, относимые Робинсоном к тем общностям, которые мы считаем локальными группами, относились к племенам. Скорее всего названия и самоназвания локальных групп в некоторых случаях были в то же время названиями и самоназваниями племен и распространялись и на другие локальные группы того же племени. Связь с определенной территорией для племени не менее обязательна, чем для локальной {141/142} группы, следовательно, границы племени были выражены не менее ясно, чем границы локальных групп, и племенная территория точно так же, как и территория локальной группы, могла иметь свое «ядро».

Можно ли говорить о тасманийском племени как о чем-то реальном? Оказалось, что в Тасмании прослеживаются еще более крупные общности, чем локальные группы. Опираясь на сообщения колонистов, записки путешественников, официальные отчеты и словари тасманийских языков, Дж. Уокер разделил в конце прошлого века все коренное население Тасмании на четыре большие группы: 1) южную, 2) западную и северо-западную, 3) центральную и 4) северную и северо-восточную [262, 176–187; 152, 165–171]. Впоследствии В. Шмидт, тщательно проанализировав все опубликованные словари тасманийских языков, пришел к выводу о существовании в Тасмании пяти различных языков [222, 54–56]. Его мнение было поддержано австралийским лингвистом А. Капеллом [59, 315; 63, 7]. Языки эти можно объединить в две большие группы – восточную и западную. Зона распространения языков восточной группы включает в себя три языка – северо-восточный, центрально-восточный и юго-восточный. Вдоль западного и северо-западного побережья протянулась зона распространения западного языка, к которому на севере примыкал родственный ему северный язык. Классификации Уокера и Шмидта во многом совпадают, и это показывает, что в основе их лежат объективные факты. Лингвистические ареалы Шмидта хорошо согласуются и с распространением некоторых элементов материальной культуры и обычаев [134, 279].

Между лингвистическими общностями и локальными группами находятся общности не столь обширные, как первые, но включающие каждая несколько локальных групп. Они выделены тем же Уокером. Вот эти-то общности мы и можем рассматривать как истинные племена. Центрально-восточная лингвистическая общность состояла из двух племен – племени р. Биг-Ривер и племени залива Ойстер (все названия племен даны Уокером по географическим наименованиям европейского происхождения). Первое тяготело к оз. Грейт-Лейк, географическому центру Тасмании, и системе рек, текущих к югу, второе – к восточному побережью и обширной области хинтерланда. Они говорили на одном и том же языке, {142/143} время от времени встречались – вероятно, в периоды изобилия тех или иных видов пищи – и иногда объединялись, особенно в последних отчаянных попытках противостоять европейским притеснителям, однако направление их сезонных миграций, источники питания и минерального сырья были совершенно различны. И европейские поселенцы, и сами аборигены ясно различали эти два племени как самостоятельные общности.

Северо-восточная лингвистическая общность включала четыре племени – северо-восточное племя, тяготевшее к северо-восточному побережью, племя Порт-Дейлримпль в долине р. Теймар вплоть до ее устья и племена Бен-Ломонд и Стоуни-Крик, занимавшие обширные внутренние области Северо-Восточной Тасмании. Некоторые из них были почти совершенно независимы друг от друга, и, хотя они говорили на одном языке, между ними прослеживались, правда незначительные, диалектные и культурные различия. Так, например, есть сведения, что язык племени Бен-Ломонд несколько отличался от языка, на котором говорили остальные племена этой группы. Диалектными различиями в пределах единой языковой общности можно объяснить тот факт, что, по свидетельству европейцев, две сотни представителей уцелевших в «черной войне» тасманийских племен, вывезенных на о-в Флиндерс, говорили на восьми или десяти различных языках или диалектах [262, 179, 184, 186].

В отдельных случаях лингвистические общности и племена полностью совпадали. Так было в зонах распространения северного и юго-восточного языков. В зоне распространения западного языка Р. Джонс, опираясь на данные Робинсона, предлагает выделить два племени – северо-западное и юго-западное [134, 280]. Граница между ними проходила севернее залива Маккуори.

Если принять, что в Тасмании было только 10 племен, а численность коренного населения составляла 6–8 тыс. человек, получится, что тасманийское племя насчитывало в среднем 600–800 человек.

Близкие цифры дают материалы по Австралии. Численность австралийского племени колебалась приблизительно от 100 до 1500 человек и составляла в среднем 500–600 человек [33, 26]. Дж. Бердселл считает, что австралийское племя насчитывало в среднем 500 человек [46, 230]. Среднее число локальных групп в тасманийском племени – примерно то же, что и в австралийском. {143/144} В целом социальная структура тасманийского общества (племена, локальные группы и т. д.) чрезвычайно близка к структуре общества аборигенов Австралии.

Приведенные выше факты о группах аборигенов численностью от 200 до 600 человек, собиравшихся для коллективной охоты, забоя тюленей и других целей, относятся, вероятно, к временным, сезонным объединениям нескольких локальных групп одного племени или двух соседних дружественных племен, как это сообщают, например, о племенах р. Биг-Ривер и залива Ойстер, а в отдельных случаях и всего племени.

Враждебные столкновения, рассказами о которых изобилует литература о тасманийцах, вероятно, чаще вспыхивали между локальными группами различных племен, чем одного и того же племени.

Итак, мы можем определить тасманийское племя как наиболее крупную социальную общность, связанную с определенной территорией, ведущую на ней охотничье-собирательское хозяйство и периодически собирающуюся – в составе нескольких локальных групп или полностью – для различных целей. Как и в Австралии, такие встречи нескольких локальных групп или всего племени в местах изобилия пищи сопровождались, вероятно, не только коллективными охотами, но и совместными обрядами. Можно предположить, что здесь обсуждались общие дела племени, улаживались споры, заключались браки, происходила инициация подростков и т. д. Иногда это были настоящие общеплеменные собрания. Племя было, вероятно, крупнейшей социальной общностью, членом которой чувствовал себя тасманиец. Выражением племенного самосознания было самоназвание племени. Более того, люди одного и того же племени обращались друг к другу со словами «брат» и «сестра», а один абориген из северо-восточного племени сообщил капитану Келли, что он воюет со своим «братом», вождем локальной группы северо-восточного побережья [152, 165]. Слова «брат» и «сестра» здесь не выражают ничего иного, кроме признания того факта, что люди, называющие так друг друга, являются соплеменниками. Но в силу преобладавшей эндогамности племени они как соплеменники могли находиться и в той или иной степени родства друг с другом.

В одних случаях языковые общности состояли из {144/145} нескольких племен, в других – лингвистическая общность и племя совпадали. Данные, которыми мы располагаем, показывают, что в тасманийской языковой общности могло быть от одного до четырех племен, причем между последними иногда прослеживаются дальнейшие диалектные различия – очевидный признак углубляющейся со временем дифференциации. Ведь по мере того как население Тасмании увеличивалось, локальные группы расселялись, на их основе образовывались новые племена, и культурные и языковые различия между ними должны были со временем усиливаться.

Тасманийское племя (это характерно и для Австралии) не выступало обычно как единое целое в организационном отношении, т. е. как сообщество, руководимое каким-либо общеплеменным собранием или вождем, – исключения могли быть только в периоды межплеменных войн или войны с колонизаторами; кроме периодических, но кратковременных общеплеменных встреч и тех же войн, оно едва ли выступало целиком и как социальное целое; в экономическом плане оно представляло собой единый организм лишь как собственник племенной территории со всеми находящимися на ней источниками пищи и минерального сырья, а также в периоды тех же общеплеменных сборищ, когда устраивались коллективные охоты. Общая территория и общий язык, некоторое культурное своеобразие, племенное самосознание, выражающееся в самоназвании, – вот что главным образом конституировало тасманийское племя. Перед нами, таким образом, одна из ранних стадий процесса становления племени как общественного института.

Структура, численность и расселение аборигенов Тасмании были в известной мере результатом подвижного, гибкого равновесия между населением и средой, которое установилось на протяжении многих тысячелетий, протекших со дня первоначального заселения Тасмании группой палеоавстралийцев в конце плейстоцена. В этом отношении тасманийская модель аналогична тому, что нам известно об охотниках и собирателях других частей света, в первую очередь об австралийцах. К началу колонизации Тасмании (к 1803 г.) численность коренного ее населения достигла относительно высокого для охотников и собирателей уровня, сопоставимого с численностью некоторых прибрежных популяций {145/146} Австралии и Северной Америки. Через 70 лет после начала колонизации аборигенов Тасмании не стало.

Тасманийское племя считало территорию, на которой оно жило, своей собственностью прежде всего в экономическом смысле, совершенно так же, как смотрели на свои участки племенной территории локальные группы. Ведь на этой земле обитали животные, на которых племя охотилось, на ней произрастали растения, которые племя собирало, в недрах ее находилось минеральное сырье, из которого племя выделывало орудия труда и краски. По словам Уэста, тасманийцы держались за свои охотничьи угодья так же крепко, как поселенцы за свои фермы. У тасманийцев не было частной собственности на землю, пишет он, но границы земель локальных групп и племен были хорошо известны, и самовольное нарушение этих границ рассматривалось как объявление войны [264, т. 2, 20]. Р. О’Коннор тоже отмечал, что аборигены Тасмании «относятся к своим охотничьим территориям так же ревниво, как поселенцы к своим фермам, и выражают недовольство, если обнаруживают, что... поселенцы охотятся на их территории» [29, 34]. Г. Мелвилл сообщает о том, что каждое тасманийское племя имело свою территорию с четко очерченными границами [169, 346]. Все это характерно и для австралийцев, а также для охотников и собирателей других частей света.

В пределах своих племенных территорий, пишет Уэст [там же], тасманийцы кочевали не стихийно, а в определенное время года и по определенным маршрутам, и эти миграции носили настолько правильный и регулярный характер, что их время и направление всегда можно было предсказать заранее. По словам одного из очевидцев, «каждый год в одном и том же месяце и почти в один и тот же день группы аборигенов двигались на юг вдоль левого берега р. Деруэнт, и женщины, подобно весталкам со священным огнем, несли горящие факелы» [253, 48].

Обычным явлением были и миграции за пределы племенных земель, чаще всего из внутренних районов острова к побережью и обратно, к местам добычи моллюсков, к лежбищам тюленей, к местам, где в изобилии имелись птичьи яйца, к карьерам, в которых добывалась охра и сырье для орудий. Такие передвижения через земли чужих племен, всегда совершавшиеся по {146/147} определенным, традиционным маршрутам, требовали дружественных взаимоотношений и предварительной договоренности. Отсутствие этих условий вело к войне.

Общая собственность локальной группы и племени на территорию локальной группы и племени и на находящихся на этой земле съедобных животных и растения, на места добычи камня и охры, личная собственность тасманийца на орудия, оружие и все остальные предметы индивидуального пользования – таковы вкратце отношения собственности в тасманийском обществе.

К сожалению, наши источники почти не дают ясных или недвусмысленных указаний на характер распределения у тасманийцев. По-видимому, то, что человек добывал личным трудом, принадлежало ему и его семье. Животное, убитое одним охотником, принадлежало ему одному. Однако часть своей охотничьей добычи охотник отдавал, как мы знаем, родителям невесты или жены, а часть поступала иногда в распоряжение вождя и других членов общины. Если в охоте принимало участие несколько человек, добыча, вероятно, делилась между всеми участниками, однако источники не содержат указаний на правила распределения добычи в этом случае. Продукты женского собирательства распределялись внутри семьи.

В книге «Народы Австралии и Океании» мы читаем: «Относительно распределения продуктов охоты и собирательства источники содержат лишь указание на то, что добыча коллективной охоты распределялась между всеми участниками» [18, 277]. В статье, написанной в 1933 г., А. Б. Пиотровский в большем соответствии с фактами писал: «Относительно распределения продуктов собирательства и охоты в источниках отсутствуют какие бы то ни было прямые данные» [21, 172].

Выше мы уже говорили о некоторых противоречиях в сообщениях очевидцев. Противоречат друг другу и сведения различных авторов о таких явлениях общественной жизни тасманийцев, которые можно рассматривать как первые, самые ранние ростки социального расслоения. Так, Робинсон часто говорит о вождях; последние, по его словам, возглавляли охотничьи и военные походы. Межплеменные и межгрупповые столкновения возникали из-за самовольного нарушения племенных и локально-групповых границ, похищения женщин, нарушения соглашений – когда, например, одно племя {147/148} отказало другому в обещанной охре, как рассказывает Робинсон, – и по другим поводам [91, 257, 644, 854, 874]. Отметим, кстати, что по тем же причинам вспыхивали войны и у австралийцев. Более того, Робинсон называет власть вождей «абсолютной»: вождь может, по его словам, лишить жизни любого человека или взять в жены любую девушку своего племени. Все это Робинсон узнал от самих аборигенов. Он называет возраст вождя одной группы – ему было 25 лет, – а Келли пишет о вожде в возрасте примерно 30 лет [152, 67]. Между тем Лабиллардьер утверждает, что никаких вождей у тасманийцев нет и каждая семья живет независимо от других [152, 58]. О том же говорит Броу-Смит [234, т. II, 389], а Бэкхауз и Уэст пишут, что вожди тасманийцев – просто «главы семей», обладающие «необычайной доблестью», они выделяются среди соплеменников силой или хитростью, но власть их незначительна [37, 105; 264, т. 2, 81]. Уокер говорит об «ограниченной, патриархальной власти» тасманийских вождей, «во многих отношениях почти номинальной» [263, 250]. Столь же противоречивы высказывания других авторов [152, 57–59].

По-видимому, сведения Робинсона несколько преувеличены, тогда как Бэкхауз и Уэст ближе к истине. Власть на этом уровне социального развития еще не имеет наследственного характера, и люди, которых европейцы были склонны считать вождями племен или локальных групп, – это, как правило, наиболее способные, удачливые охотники или руководители военных походов, люди, обладающие организаторскими или иными выдающимися качествами, наконец, сильные личности, занимающие в обществе доминирующее положение. «Каждое племя или часть племени управляется вождем, но его функции, по-видимому, не передаются по наследству; ими облекаются отважные воины» [152, 58]. «У тасманийцев, без сомнения, существовал институт вождей, хотя не наследственный и не выборный. Тем не менее вождей признавали, особенно в военное время, руководителями племен и подчинялись их распоряжениям» [49, 81]. Вождями, как мы видели, бывали молодые люди в расцвете сил и способностей. Старики, уступив свое место молодым, начинали играть иную социальную роль – хранителей традиций, мудрецов, знахарей.

Так, Робинсон рассказывает о руководителе одной из групп: «Он был их вождем много лет и наконец, когда {148/149} он стал слишком стар, чтобы сражаться, сделался их прорицателем или мудрецом» [91, 742]. Таких «прорицателей» Робинсон тоже называет «вождями» [91, 396, 528, 542 и др.], однако из его слов ясно, что во многих случаях речь идет о знахарях или шаманах. Возможно, впрочем, что некоторые вожди одновременно выступали в роли шаманов. Более того, возможно, что личные качества вождя, человека, во многих отношениях незаурядного, предполагали наличие у него и таких способностей, которые необходимы знахарям и шаманам. С годами они раскрывались все больше и больше.

Тасманийцы избегали произносить имена умерших. Исключения делались лишь для знаменитых вождей: их вспоминали, рассказы о их подвигах становились легендами [91, 977].

По-видимому, тасманийцы не имели постоянно функционирующего института общеплеменных вождей. Замечания авторов-европейцев о племенных вождях не должны вводить нас в заблуждение: ведь «племенами» очень часто называли локальные группы тасманийцев. Вполне возможно, что время от времени военные руководители вставали и во главе целых племен – это бывало в периоды межплеменных войн, в годы «черной войны». Но в мирное время тасманийское общество еще не знало племенных вождей. Не знало оно и такого общеплеменного или локально-группового административного органа, как совет вождей или старейшин, хотя какие-то формы коллективного обсуждения дел локальной группы или всего племени во время общеплеменных сборищ, вероятно, имели место. Что же касается локальных групп, то они уже имели вождей как в военное, так и в мирное время.

Может возникнуть обоснованный вопрос, следует ли вообще таких руководителей называть вождями. Слово «вождь» вызывает у нас определенные ассоциации, воспоминания о таких явлениях, которые были еще глубоко чужды архаическому тасманийскому обществу, всему строю его жизни. С другой стороны, тасманийские вожди нередко обладали такими личными качествами, которые едва ли совместимы с обычным представлением о «вождях». И все же слово это можно употреблять, если только помнить, что речь идет о первобытнообщинном строе с еще только зарождающимся социальным расслоением. Этим и объясняются аморфность, нечеткость, случайность {149/150} института вождей, некоторая неопределенность их функций, значительная роль в их возвышении личных качеств, сочетание в одном лице качеств и функций вождя и знахаря или шамана.

Источники ясно указывают на существование в тасманийском обществе неписаного правового кодекса – обычного права, регулировавшего общественную жизнь. Нарушителей общественно-правовых норм наказывали совершенно так же, как в соседней Австралии: преступник должен был стоять на месте, в то время как в него со всех сторон летели копья. Только острота глаза, быстрота и ловкость движений позволяли ему избежать смертельного удара [264, т. 2, 81].

Мы попытались в процессе исследования связать экономику и общественные отношения, неразрывно связанные в самой жизни первобытного общества. Экономика вплетена здесь в саму ткань общественной жизни. Без понимания этой особенности первобытного общества останется непонятной его общественная структура: взаимоотношения между племенами и составляющими его локальными группами, локальными и хозяйственными группами, хозяйственными группами и семьями, останется непонятой структура семьи, локальность брака, сущность полигамии, связь социума с территорией и многое другое. Экономика – ключ к пониманию первобытного общества.

Несмотря на фрагментарность исходных данных, перед нашими глазами, подобно разбитому сотни лет назад сосуду, который археолог воссоздает из обломков, складывается картина давно угасшей жизни тасманийского общества.

Подведем итоги. Естественно-географическая среда играла огромную роль в формировании особенностей хозяйства типичного общества охотников и собирателей, какими являлись тасманийцы. Их хозяйственная деятельность и весь образ жизни носили сезонный, цикличный характер. Об этом свидетельствуют периодические миграции. В рамках единой охотничье-собирательской экономики, но в различных условиях складывались различные типы хозяйства и формировались различные хозяйственно-культурные модели с относительно большей и меньшей оседлостью. В хозяйственной деятельности тасманийцев нами обнаружены элементы сознательного использования экологических механизмов в интересах человека. {150/151} Даже на таком раннем уровне развития люди не только приспосабливались к природной среде, но и активно воздействовали на нее.

Разделение труда у тасманийцев, типологически близкое разделению труда в обществе аборигенов Австралии, сохранило вместе с тем некоторые архаические черты, уже не свойственные австралийцам.

Все коренное население Тасмании состояло из ряда иерархических общностей – двух больших лингвистических групп, пяти лингвистических общностей, десяти племен и не менее семидесяти локальных групп, состоявших, в свою очередь, из семей («очагов»). На основе локальных групп формировались хозяйственные группы («локальные группы в действии») и половозрастные группы, т. е. производственные объединения членов локальных групп, образованные по половозрастному принципу.

Реконструируя социальную структуру тасманийского общества, мы начали с хозяйственной группы – объединения семей, совместно добывающих пищу, – как оптимальной хозяйственной его ячейки. В зависимости от времени года, физико-географических условий и других факторов хозяйственные группы то увеличиваются, то сокращаются, а временами распадаются на отдельные семьи. Циклический характер этих колебаний в основном соответствует циклическим колебаниям в природе, Такая лабильность, динамичность, пластичность первобытной общины как основы хозяйственных групп является условием необычайной устойчивости этого общественного института, сформированного тысячелетиями жизни общества охотников и собирателей в самой разнообразной естественно-географической среде, выражением максимальной приспособленности его к меняющимся условиям, каковы бы они ни были. Община в том виде, в каком она засвидетельствована этнографическими материалами, включая и тасманийские – основной производственный коллектив охотничье-собирательского общества, наиболее соответствующий условиям его жизни. Это делает ее и ведущей социальной ячейкой этого общества.

Хозяйственные группы формировались на основе общин, или локальных групп, которые и были субъектами собственности на определенные участки племенной территории и то кочевали в полном составе, – и тогда {151/152} локальные и хозяйственные группы совпадали, – то распадались на более мелкие объединения – собственно хозяйственные группы. Модель «локальная группа → .хозяйственные группы → локальная группа» присуща и другим обществам охотников и собирателей, прежде всего австралийцам. Совокупность хозяйственных групп – это форма существования локальной группы.

Несколько локальных групп составляли племя – наиболее крупную у тасманийцев социальную общность. Границы племен были хорошо известны, и племя в целом рассматривало себя как коллективного собственника своей территории, так же как локальные группы считались собственниками ее участков. Это была своего рода иерархия отношений собственности на землю.

Элементарной клеткой тасманийского общества была семья, состоявшая из родителей и детей, а иногда и других родственников. Семья была не только биологической ячейкой. Она обладала также социальными функциями как первичный институт, готовивший потомство к вступлению в общественную жизнь, и функциями хозяйственными как минимальное объединение, основанное на разделении труда. Временами семьи вели экономически самостоятельное существование. Браки были в большинстве случаев вирилокальными. Встречалась полигамия как явление, вызванное условиями жизни семьи в обществе охотников и собирателей.

Отношения собственности характеризуются коллективной собственностью на землю и ее ресурсы и личной собственностью на предметы индивидуального пользования.

О зачатках социального расслоения свидетельствует институт вождей локальных групп. Но иногда военные руководители становились во главе целых племен.

Все, что нам известно об общественных отношениях у тасманийцев, поразительно напоминает содержание рассказов первых европейцев, столкнувшихся в начале XIX в. с обществом аборигенов Австралии, еще не затронутым воздействием колонизации и, подобно тасманийцам, сохранившим свои общественные отношения в неприкосновенности. К числу таких очевидцев относятся беглый каторжник У. Бакли, который провел среди аборигенов Виктории 32 года, Дж. Оксли, один из первых исследователей Нового Южного Уэльса, и многие другие. Книги этих людей говорят о том, что аборигены {152/153} Австралии к началу колонизации жили локальными группами, состоявшими из нескольких семей, которые то вместе, то порознь, то небольшими хозяйственными группами бродили в поисках пищи по территории племени или же занимались рыбной ловлей и собиранием моллюсков на морском берегу. Каждое племя было собственником племенной территории, границы которой не было принято нарушать без разрешения, в противном случае это вело к столкновениям; внутри ее отдельные охотничьи угодья находились в собственности локальных групп. Численность хозяйственных групп изменялась в зависимости от экологических условий. Кочевания носили сезонный характер, существовало разделение труда между мужчинами и женщинами. Брак, но свидетельству этих авторов, был вирилокальным, хотя практиковалась и временная уксорилокальность. Многие мужчины имели несколько жен одновременно. Мужчины-охотники играли руководящую роль в общественной жизни [9, 252–257].

Это сходство свидетельствует не только об общем происхождении двух народов – оно имеет ярко выраженный типологический характер: перед нами – один и тот же тип общественных отношений, характерный для одного и того же уровня социального развития. Иначе, говоря, представляемому аборигенами Австралии и Тасмании уровню социального развития свойственны отмеченные выше особенности общественного строя. И если мы находим их у охотников и собирателей других частей света, это значит, что они, эти особенности, характеризуют в своей совокупности человеческое общество на определенном этапе социально-экономического развития – на том этапе первобытнообщинного строя, который предшествует возникновению земледелия и прочной оседлости и в истории человечества был представлен поздним палеолитом и мезолитом. К XIX в. характерные черты этого типа еще сохранялись многими охотниками и собирателями земного шара.

 

Предыдущая глава   Следующая глава   Библиография