На главную страницу сайта   Оглавление

 

Рафаил Кабо

На севере

Из писем 1913 года (продолжение)

III. Осень (продолжение)

16/IX. Как "скупой рыцарь" я с нетерпением ожидаю часа, когда могу безраздельно отдаться тихой беседе с тобой. Но чтобы получить законное право на беседу, я должен днем хорошенько поработать. Порядок дня моего тебе известен. Беда моя (впрочем, полюбившаяся беда) в том, что стоит оторваться от книги, как другие мысли словно только того и ждали.

Я так сильно переживаю наше недавнее прошлое. На днях, наливая из чайника в стакан чай, я хотел живо, реально вспомнить, как это было при тебе. Все мелочи совместной жизни я мысленно воспроизвожу. Часто, часто после такого напряженного, поглощающего много сил воображения, мне странно и больно почувствовать свое одиночество. Жизнь, разлучая, дает возможность каждому из нас почувствовать взаимную утрату. Может быть, это так нужно, может быть... Но сердце не хочет покориться этой житейской неизбежности. Оно бунтует... Оно так мало умудрено. Оно осталось столь же неопытным и наивным, как и в первый день сотворения человека.

Читал "Финансовый капитал". Ум мой хочет постигнуть теорию кредита, а неугомонное сердце жалуется. Что с ним поделаешь? Только бы ты была жива и здорова. А все остальное, в том числе разлуку, пережить можно, вернее, все остальное рано или поздно станет прошлым.

Я рад тому, что, не сговариваясь, мы прочитали одновременно повесть Шмелева "Человек из ресторана". Мало того, что читали, но, по-видимому, одинаково переживали содержание повести.

18/IX. Сейчас 10 часов вечера. В последние дни пишу письма по вечерам. Днем неуютно: серо, холодно, скучно. Зато вечером, после того, как спущу занавески, зажгу лампу, на меня нисходит другое настроение. Самовар тихо поет. За окном темная-претемная ночь. В эти часы я читаю, иногда оставляю книгу, чтобы отдаться своим мыслям. Это часто со мной случается. То ли влияет близкий отъезд, или общая неизвестность нашего с тобой положения.

Думаю о разном и много, но всегда бестолково. Голова нуждается в живых впечатлениях. Пора дать новую пищу глазам, слуху, сердцу. Должен признаться, что когда приближается вечер, мне рисуется такая картина: большой круглый стол, на столе яркая большая лампа, лучше висячая, чем стоячая, вокруг стола большая семья или очень близкие люди, каждый занят своим делом, а по окончании занятий все собираются в кружок возле печи (я боюсь мечтать о камине) и в чтении или рассказах, прерываемых смехом и шутками, проводят остальное время.

Я с грустью вспоминаю, как о безвозвратно ушедшем, о том времени, когда много лет тому назад мы, молодые экстерны, проводили вечера в горячих спорах, в чтении интересных статей, а то просто в рассказах забавных историй из жизни каждого.

Еще раньше я пережил еще одну форму такого “бытового" общения. Это было в раннем детстве. В долгие зимние вечера я забирался с каким-нибудь романом в руках в мастерскую, усаживался среди занятых работой людей и как бы по жесту волшебной палочки оказывался среди веселого общества во дворце французского короля или среди гаучосов в далеких пампасах.

Теперь, приближаясь к 30-ти годам, я с грустью убеждаюсь, что вместо этих умерших форм я не создал новых.

Наши маленькие новости. Известная тебе Дамка подарила миру целых восемь щенят. Над моей головой, на чердаке стоял ужасный визг. Она была рада-радешенька. Но в этом изменчивом мире все быстро проходит – и радость, и горе. Сегодня утром дедушка забрал всех щенят и куда-то увез, кажется, потопил в "мурге". Дамка взбесилась. Весь день бегала взад и вперед и скулила. Теперь она стихла.

Вчера после обеда завернул я к Петренко. Были жена и дети. Верочка оказалась именинницей. Меня угостили пирогом. Жена Петренко рассказала мне одну историю из жизни ссыльных в Мезени, вернее, две, но одна из них случилась недавно, и герой ее перед моими глазами, а другая хотя случилась раньше, но последствия обнаружились совсем недавно. Она касается одного "уважаемого" товарища, проехавшего весною мимо Пинеги. Этот прохвост обольстил 15-летнюю девочку – дочь квартирного хозяина. Обольстителю около 40 лет.

Признаюсь, что у меня выработалось чувство недоверия почти ко всем товарищам. Я столько раз убеждался, как "идейные" люди каким-то непостижимым образом падали ниже скотов.

Прохвоста, о котором я пишу, мы, пинежские или мезенские товарищи, притянем к ответу. Если он откажется оказывать необходимую помощь своей жертве, его разоблачат в печати. Заметь: он действовал, как подлейший развратник, подбрасывал конфекты и т.д. и, наверное, возмущался поведением священника Строкова. Я жалею только о том, что для разоблачения подлеца мои услуги не нужны.

1/X. Вот уже более недели как установилась зима, но морозы еще слабые, и река замерзает медленно. Получилось так: дороги хорошие, укатанные, а переправы через реку нет. Все же почта изредка уходит. Свои письма я отправил с Засыпкиным, который с двумя другими ссыльными, окончив срок, уехал в Архангельск.

9 сентября ты приехала в Иркутск. С тех пор я имел от тебя всего одну открытку, и после того – 20 дней молчания. Я ожидал и ожидаю твои письма, но до каких пор? Сегодня я понял, что своим молчанием я только увеличиваю сумму огорчений, выпадающих на твою долю. Я не буду более молчать в ожидании твоих писем. Я буду вести переписку так, как будто я ничего не ожидаю.

2/X. Сегодняшний день разрушил все надежды на скорый конец распутицы. Всю ночь и все утро лил дождь. Снег быстро тает, в некоторых местах показалась земля, крыши почернели. Кругом вода, – и что хуже всего, – вода эта забирается в галоши и ботинки. Против этого зла я бессилен, и даже Шорин со всем своим искусством не в состоянии мне помочь. А я верил, что тяжелые дни остались позади. И почта не идет.

Между тем последняя почта принесла известия о московских событиях и о днях накануне суда над Бейлисом. Я даже не знаю, состоялся ли разбор этого дела. Я теперь много думаю об этом. Пожалуй, ни о чем другом я и думать не в состоянии. Иногда я думаю: случайно ли на скамье подсудимых оказался Бейлис, а не я или кто-либо другой? Пожалуй, что не случайно. Этим людям, защищающим подлые остатки средних веков, нужно было воскресить средневековые призраки, страшные фантазии дикой, озверелой, невежественной черни.

Особенность нашего времени состоит в том, что эти средневековые призраки облетают теперь страну при помощи телеграфа и печатного станка. Места инквизиторов занимают люди, состоящие в 5-м или 6-м классном чине. Но можно ли телеграфными проволоками сковать народ, получивший великий опыт многих революций? Можно ли при помощи ротационных машин и экспрессов повернуть историю нашего времени к средним векам? Ответы на эти вопросы даст не приговор царского суда в Киеве, а другой суд, который совершится, надо надеяться, в недалеком будущем.

Опасная игра, затеянная Торквемадами в вицмундирах, в современных условиях принесет свои плоды, которые уже заставляют кое-кого бить отбой. Беда их в том, что уже поздно, игра началась, и они будут разбиты. Крепость того узла, который завязан в Киеве, покажет перед всем миром реальную силу людей, завязавших его.

Палачам средневековья понадобилась и соответствующая жертва. Им нужен был для своей игры простой невежественный, религиозный еврей, который говорил бы на своем непонятном языке, который пугал бы невежественных людей своими особыми обычаями и нравами, обрядами и молитвами. Им, этим обманщикам, нужен был Бейлис. Его фигура не случайна. Но также закономерны будут и все остальные персонажи этой роковой для них игры.

3/X. Вечером мой обычный порядок был нарушен человеком, который снимает комнату. Ему предстояло выбрать одну из двух: мою или соседнюю. Моя ему сразу понравилась, но, чтобы снять ее, необходимо мое согласие. Я дал согласие. Но он смущен. Ему стыдно отнимать у меня комнату. Не лучше ли взять другую? Что же, и другая хороша. Но видите ли... Как он мне надоел своей нерешительностью, своими колебаниями. Целый час он стоял у дверей, не будучи в состоянии сделать выбор. Наконец, я категорически заявил, что я перебираюсь в другую комнату, а ему оставляю свою. Ушел...

Пишу это письмо в нашей комнате в последний раз. Мне сделалось грустно. Разве, в самом деле, мало было в ней пережито? Здесь ты сидела, углубившись в книгу, здесь ты грелась у печки, в этом месте стояла твоя кровать. А когда ты уехала, сколько здесь проведено в мыслях о тебе, в мечтах о нашем будущем. В воздухе этой комнаты звучит твой голос. В ней легче грезить о тебе. Другая комната, что в ней? Она просторнее, красивее, но она пуста и нема для меня. Перебираюсь я туда только потому, что иначе хозяева могли бы потерять квартиранта.

О течении моей жизни все тебе известно: сегодня не отличается от вчера. Занимался все это время, если не особенно успешно, то зато усердно.

На днях Гриша, который сейчас в Пинеге проездом на Печору, целый вечер починял мне брюки, а я читал ему Мольера. После починки он рассказывал мне интересные вещи. Он умный человек. Его рассказы о некоторых встречах в прошлом, о трагической жизни его младшей сестры, меня очень растрогали.

Сегодня я послал тебе бандеролью Виппера. Читала ли Руся Коллонтай – "По Западной Европе"? Если нет, я пришлю.

9/X. Вчера в последней книжке "Вестника Европы" мое внимание привлекла рецензия Кауфмана на книгу П.Струве "Хозяйство и цена". Как я понимаю, центральный вопрос книги – ценность и цена, рассматриваемый исторически и теоретически. Не излагая содержания книги, не могу не остановиться на двух выдержках из нее.

"Ценность ... есть понятие бесполезное для познания эмпирических фактов образования цены, метафизическая гипотеза, которая не может иметь никакого применения в науке".

В противоположность закону стоимости, сформулированному Марксом, Струве провозглашает, что "равенство между товарами или благами создается в самом процессе обмена и только в нем. Никакой общей субстанции и никакого равенства, предшествующего обмену, нет и не может быть. Ценность вовсе не управляет ценами. Образованию цен предшествуют только психические процессы оценки. Ценность же образуется из цен".

Сам Кауфман обеими руками подписывается под этими тезисами и пишет от себя: "Я всегда недоумевал, зачем нужна ценность для познания и понимания хозяйственной жизни... И учение о ценах как реальном экономическом явлении, и теория денежного обращения, и учение о распределении – словом вся экономическая теория может быть конструирована и фактически конструируется помимо и независимо от какого-либо понятия ценности".

Поражает, прежде всего, легкомыслие самого рецензента. Не прочитав книги, я не смею сказать того же самого о Струве. Прочти последние слова и спроси: конструируется ли фактически экономическая теория Маркса "помимо и независимо от какого-либо понятия ценности". Нужно не иметь никакого представления об этой теории, целиком основанной на объективном законе стоимости, чтобы утверждать подобную ересь.

Может быть, ты скажешь, что он считает эту теорию давно похороненной? В том-то и дело, что он и Струве посвятили ей исключительное внимание как венцу классической школы в политической экономии. В книге Гильфердинга автор трактует прибыль, проценты, биржи и банки и приходит к исходной точке – к закону стоимости. Для меня несомненно: разрушить фундамент трудовой стоимости (если это возможно) – это только половина работы. После этого ученый обязан сложить заново все здание экономической теории, т.е. исследовать и объяснять все явления хозяйственной жизни так же последовательно, как это делает теория стоимости.

Делает ли это Струве в своей книге, способен ли он воздвигнуть стройное логическое здание – я в этом сомневаюсь, иначе бы об этом кричали со всех ученых крыш. Пока же рассуждения Струве сильно смахивают на эмпирические взгляды лавочников, которые признают только цену, почитают только ее, а все, что сверх цены, считают "от дьявола" или, говоря языком Струве, от "метафизики".

11/X. Девять часов вечера. В комнате и на улице тихо, тихо. Слышен стук часов и всплеск капель в рукомойнике.

Весь день я усердно работал, и если бы сутки продолжались не 24 часа, а больше, то я все-таки нашел бы себе работу, делал ее, как мне кажется, без утомления. Я никогда в прошлом не испытывал такого сильного желания работать долго, упорно и с чувством удовлетворения, как в этом году и в настоящее время в особенности.

Я уверен, что не откажусь от любой работы, если она потребуется для поставленной себе цели, как бы скучна и непривлекательна эта работа не была. Никогда не сумею делать только одного: браться за дело, если у меня нет уверенности в своих знаниях, общих или специальных.

Все это для тебя не ново. А вот несомненная новость: у нас от зимы ничего не осталось, даже горсти снега. Свинцовое небо, южный ветер, слякоть, слякоть. Последняя вызывает у меня не только отвращение, но, что гораздо хуже, она напоминает о том, что у меня нет целой обуви – ни ботинок, ни галош. Я очень жалею, что не вступил по поводу обуви в переписку с А. Теперь, конечно, поздно. Такая погода продержится недолго, а на снегу моя обувь так же хороша, как новая.

Почты нет, теперь уже по-настоящему нет. Как раз тогда, когда в деле Бейлиса мы дошли до самого интересного момента. Задержка почты имеет и ту хорошую сторону, что я прочитываю отчеты по нескольку раз в самых различных газетах.

Вчера ночью случился пожар в городе. Меня разбудила молодая хозяйка криком "Пинега горит!" – а горела одна избушка. Простоял я недолго. Во время всякого пожара меня охватывает волнение, может быть, я для чего-нибудь понадоблюсь. Но, увы! – один раз в жизни я вытащил из огня... самовар. А другой раз качал насос с таким усердием, что брюки лопнули в совершенно нежелательных местах. Таковы те два деяния, которые мои дети будут иметь право отмечать, как "героические" поступки их отца.

15/Х. Опять перечел твои письма. Они лучше всякой книги. В них живет, дышит, радуется, любит и страдает прекрасная душа.

В прошлом письме ты увидишь дату 13/Х. Это неверно. Должно быть 14/Х. Я опять пропустил один день. Куда исчезают дни так незаметно? Поверишь ли, я верчусь как белка в колесе среди своих книг – и мало успеваю.

Возьмем сегодняшний день. Утром, начиная с 9 ½, занимался до часу дня. С часа до двух работал с Шориным. Что было потом, стыдно сказать! На обратном пути с обеда мы с Гришей пошли гулять. День солнечный, морозный. После гулянья я пришел домой только после пяти часов. Но какая же наука пойдет в голову, когда чувствуешь "угрызения совести". Самое же "ужасное" случилось потом: часов в семь, когда я только что оставил занятия по бухгалтерии и положил на стол "Финансовый капитал", посмотрев на книгу, как на лакомый кусок... вошел Сондак. Предлог у него уважительный, но даже после того, как он был удовлетворен, разбойник просидел у меня еще полтора часа!

Все это я пишу для того, чтобы с завтрашнего дня повести себя совсем иначе, с-о-в-с-е-м иначе. Где-то я прочел у Гете, что жизнь всегда начинается с завтрашнего дня. Это – превосходная мысль. Жалею, что я ее поздно узнал, хотя, кажется, всю сознательную жизнь старался жить именно так. С завтрашнего дня буду гулять по часам, а к себе никого не буду пускать.

Расскажу случай, растрогавший меня. Вчера с обеда вернулся в очень дурном настроении. Причина та, что я расцарапал больное место на ноге, ходьба ухудшила рану и, придя домой, я свалился в постель передохнуть, чтобы потом сесть за работу. В это время зашла наша старуха топить печь. В последнее время мы живем с нею душа в душу. Заметив, что я лежу, она не шутя перепугалась. Как она объясняла мне потом, она никогда не видела меня лежащим днем. Подошла она к постели и спрашивает ласково:

– Что, Рафаил Михайлович, не заболел ли?

Я притворился спящим. Мне действительно было трудно начинать разговор. Она ушла, но через короткое время пришла Ал. Вас. проведать меня. После нее опять бабушка.

Они обе проявили сочувствие совершенно мною не заслуженное, потому что фактически я был совершенно здоров...

У нас опять распутица, вернее, распутица на Двине.

 

Дальше